ElleNikita
does God hang out in Greyhound bus stations? i'd like to find him. i'd like to make him cry.
В свете последних событий я, возможно, буду опять переезжать, как только получу американское гражданство. С ним передвигаться по Европе - одно удовольствие, там все никак не забудут заслуги старины Франклина Рузвельта, которые для жителей самой США давно подпорчены безобразиями Буша. Сладко, тошнотно, невыносимо и безопасно быть там, где видение твоей стороны до крайности идеализировано.

И, хотя я мечтала уехать с того самого момента, как меня ввезли за Мичиганские границы на манер багажа в 13 лет, теперь, когда у меня действительно есть причина ловить самолеты автостопом, наступает нерешительность. Как говорится в одной из поздних серий Масяни на тему #поравалить, как же мы с тобой уедем, Хрюндель, ведь нас же с тобой никто нигде не ждет?

На что мудрый Хрюндель отвечает: - Там-то не ждут, зато здесь поджидают!

Вот отчего я в последнее время часто вспоминаю своих крестных родителей, особенно мать. Если все куда-то пропадет, и я останусь маячить на неизвестном вокзале, на манер живого и бледного трепетного фонаря, который еще не совсем понял какого черта он светит и для кого, в записной книжке хранятся их имена.

Моя крестная живет в довольно обширной деревне, приобретшей статус музея, недалеко от Тулы. Она прямой потомок известного в определенных кругах художника, и постоянно сражается с херачечной Министерством Культуры за право обладания и предоставления широкой публике его покоев, печных заслонок и картин. Довольно живо помню, как в нежном возрасте каталась по полам бесценных комнат в войлочных музейных тапках вместе с ее внучкой - Тутушкой - на редкость противной девчонкой с тем подтипов родинок, что рушит весь баланс миловидного в остальном лица. Репутация сорванца опережала Тутушку, и она, босоногая и расхристанная, без конца подтрунивала надо мной, отличницей в выглаженных брючках по отсутствующей фигуре. Когда она взобралась на жилистого пони Мотю, я отказалась присоединиться - городская слабачка не знала, чего можно ждать от лошадей. Когда норовистый Мотя взбрыкнул и она, кувыркаясь, трепеща в воздухе, как бумажная кукла, нога застряла в стремени. Он протащил ее четыре бесконечных круга по клубящейся пыльной земле, как Ахилл Гектора. Смотря на ее скривившуюся от боли и унижения мордашку, я впервые ощутила нечто похожее на злорадство. Вот что бывает, когда ты одна спишь на двухъярусной кровати и отказываешься переводить французский красочный журнал про малолетних шпионок. Те, кто вынужден спать на раскладушке в дурацкую тигровую полосу и знает лишь банальный английский, пустит вперед себя по непротоптанной дорожке, чтобы ветви первыми хлестали и земля проваливалась по твоему лицу, под твоими ногами. Не возгордись.

Но довольно о Тутушке - гадливых малолеток и до, и после нее я повстречала предостаточно. А вот никого хоть мало-мальски похожего на мою крестную видеть пока не доводилось.

Я заглядывала к ней этим летом, когда колесила с отцом по всем знакомым местам полузабытой родины. Я не была уверена, что крестную хотя бы изредка посещают мысли о моем существовании, если учесть, что видела она меня пару раз в младшем школьном возрасте, полузагороженную папиной спиной и молчаливую, как эстрада без фанеры. Оказалось - посещают.

Когда мы зашли в приземистый дом, уставленный от пола до потолка архивами, книгами, безвременными потрепанными куклами и дилетантскими акварелями - чьим-то запущенным прошлым - крестная сидела за столом, обвитая, как питоном, длинной белоснежной косой. Очки в толстенных черных рамах, тельняшка, под которой явственно проступают переспелые старческие груди. Вокруг крестной сидела ватага седых, хмельных и, как один, облаченных в тельняшки, мужиков. Они, как и все, звали ее "Маманей", хотя по возрасту она годилась им максимум в старшие сестры. Но уж такова маманя - никакой позиции ниже абсолютного матриархата не приемлет. Не сестра я тебе, я грозная мать.

Маманя лихо опрокидывала стопочку за стопочкой и закусывала пахучим рыбным супчиком. Рассевшиеся вокруг мужики действительно казались рядом с ней слюнявыми отроками в первом студенческом хмелю. Когда она подносила ко рту очередную ложку, взгляд ее орлиных очей пал, собственно, на наш с отцом нескладный дуэт, топтавшийся в дверях. Прервать вышеописанную идиллию мы не смели.

- О! Ленька! Приперся, мудак! - обрадовалась отцу маманя.
- Здравствуй, маманя, - засмущался теплому приему papa.
- А это чо с тобой за шкура такая? - И, не давая новоявленному Фон Ротбарту представить дочь свою Оддиллию, жестокую, хитрую, умную как он, завопила:
- Эльчик! Пришла! Зайчик ты мой, еб твою мать! Дай обниму!

От прикосновения маманиных тунцовых губ ко мне вернулась пропавшая на минуту уверенность.

- Ну дай я на тебя посмотрю! - тискала меня за отсутствующие щечки хмельная маманя, и первобытная нежность плескалась в маслянистых глазах. - Красивая ты девка, ну тебя в жопу! Хахаль-то у тебя есть, а? Как бросил? А ну еб его тройным...Стой, ты слово "ебаный" знаешь?... А, хорошо. Ты, детка моя золотая, если что-то не понимаешь, просто спроси... Слово "жопа" тебе тоже известно, я надеюсь?..

Мужики говорливо обсыпали отца приветствиями. Как выяснилось, на неформальных деревенских посиделках один из самых влиятельных московских журналистов назывался "Ленька-марсианин".

- Слава богу, что ты на него не похожа, - беспардонно ликовала маманя. - Мог бы своей рожей всю жизнь девке попортить, слышь, марсианин?

Отец весь пошел мухоморными пятнами, но было заметно, как расслабилась у него спина и выровнялось дыхание. Под крылом этой едкой женщины он явно чувствовал тебя спокойнее.

Мужики в тельняшках вспоминали общее, объединенное Маманиным покровительством прошлое, а в промежутках знакомились со мной.

- Доктор Женя, - объявил один и протянул мне пухлую хирургическую ладонь.

- Ты в прекрасной форме, Эльчик, - заметил еще один доктор, Эрик, в детстве, бывало, развлекавший меня врачебными байками. - Если ты простишь мне такие слова... Потрогать хочется.

Пару лет назад мне стало бы гадко, но я уже привыкла к тому, что мужчины неисправимы. И маманя, кажется, практиковала похожую философию снисходительной толерантности к противоположному полу.

- Это Маня, - подтолкнул ко мне шелудивую псину с черными, умными, восточными глазами доселе незнакомый мужчина. У самого у него глаза были разные, как у Воланда, насмешливый рот прятался в густой серебряной бороде. Видно, что в молодости он был очень хорош собой и до сих пор не может смириться с переменами. - Она бы тебя порвала, да только ей лень.

Манина жизненная философия стала частью моего креда. Порвала бы, только лень - таков слоган нашего кандидата в хорошие люди.

Мы с отцом оба отказались от супчика и водяры, и собирались уже потихонечку выдвигаться в пункт следующего назначения - бывшую дачу, проданную после бабушкиной гибели - но маманя не собиралась просто так отпускать крестных родственничков.

- Постой, я хоть подарю тебе что-нибудь, - и, оттолкнув заливающуюся обескураженным лаем Маню, принялась рыться в старушачьих ящиках. - Вот! - И, выудив из закромов глиняное ожерелье и удивительно красивый кожаный браслет с росписью в виде лошадей, при виде морд которых мне вспомнился давно кормивший червей Мотя, она презентовала их мне. Я совершила робкую попытку отказаться, но доброта Мамани возражений не терпела.

- И главное... - Маманя цепко держала меня за рукав, заставляя мяться против воли на пороге. - Попроси этого мудака, ну, папку твоего, чтобы мой номер тебе передал...И знай, детка, просто знай - если вдруг что, звони мне... Деревня большая, для тебя место найдется всегда. Да знаю я, знаю, что нахер тебе не нужна. Но кто знает, вдруг понадоблюсь. Ты тогда звони... В любое время дня и ночи, я не сплю больше трех-четырех часов, от старости душно... И приезжай... Без объяснений. - От хмеля у Мамани слегка заплетался ядовитый язык, но руки ее держали меня с трезвой силой и уверенностью.

И вправду, кто знает. Может, уже в очень скором времени я выужу маманин наспех записанный номер из записной книжки, замаскированной под издание "Московских Обывателей", и наберу его из неизвестной бензоколонки под издевательским светом флуоресцентной лампы. И, чуть не доезжая до Тулы на попутках или грязном автобусе, я перелезу через жестяной забор, чтобы не будить охрану, и дойду до единственного огонька во всей деревни, где мучится бессонницей Маманя, и копается без конца в архивах, акварелях и акронимах, пытаясь обнаружить в этом потаенный смысл, где Манины коготки царапают обивку старинного кресла, когда она взбирается на него погреть хозяйке ноющие кости. Где Маманя снова предложит мне водки, и я снова откажусь, и она снова скажет, что нету во мне истинного духа - духа чего, непонятно. Где, если бы она прочитала этот сентиментальный мемуар, Маманя бы поперхнулась горилкою от циничного хохота - но втайне обрадовалась бы.

Мы уедем с тобой, Хрюндель, потому что нас с тобой все-таки кто-то где-то ждет.

@музыка: ГБ - Крюкообразность

@настроение: перемены

@темы: жизнь